Монограмма есть литера составная, или, как показывает самое её имя, соединение в одном знаке (простом или сложном) двух и более литер, уже не отдельных. Составляют ли эти литеры, как оно, по-видимому, было вначале, первые буквы слова, или же это инициалы частей полного имени человека, что ныне встречается чаще, — безразлично; равно как и то, служат ли они знаком отличия, символом или торговым знаком. Существенно одно: что это единый знак, передающий значение нескольких литер.
Монограммы, — «Lettering in ornament; an enquiry into the decorative use of lettering, past, present, and possible», 1902
В монограмме, справедливо так называемой, нет ни одной литеры, которая не составляла бы части другой. Это понимают далеко не все, — иначе не приходилось бы нам то и дело слышать, как переплетение любых двух или трёх литер именуют монограммой. Так, переплетённое I.H.S., — читаем ли мы эти литеры как Jesus Hominum Salvator или как ΙΗΣΟΥΣ [Иисус], — неправильно называть священною монограммой; равно как и сплетённые Α и Ω [альфа и омега] — разве только тогда, когда один элемент литеры H образует собою штрих литеры S.
Правило, по которому ни одна литера в монограмме не должна быть самостоятельна, но каждая должна составлять часть другой, делает сочинение монограмм забавой отнюдь не лёгкой. Многое зависит от того, какие именно литеры надлежит свести воедино.
Совершенно ли они непримиримы — это в каждом случае ещё надлежит доказать. Иной раз потратишь часы, тщетно силясь свести их вместе, и вдруг они сходятся как бы сами собою. В доказательство вероятности счастливого сочетания я взял литеры алфавита и попробовал, что можно из них сделать, по три кряду, как они шли, в один недолгий присест. Монограммы эти отнюдь не совершенны; две или три из них читаются не в том порядке, в каком литеры стоят в алфавите; но это лучшее, что я мог сделать сразу, и я привожу выходившее так, как оно выходило. Выходит же, я полагаю, довольно удачно, чтобы обещать изрядную вероятность, что литеры, какие ни возьми, окажутся податливы изобретательной обработке.
Английский алфавит в формате девяти монограмм. — Льюис Форман Дэй
Если же свести их в единый знак нет решительно никакой возможности, то это может быть достаточным основанием, чтобы их переплести, или связать вместе, или иначе привести в состояние орнамента; но следствие, прекрасное или нет, монограммою не будет и не должно быть так называемо. Называть вещи именами, на которые они не имеют права, значит лишь плодить путаницу.
F L, оборотная; S P L, непрерывная. — Льюис Форман Дэй
Единственный случай, когда о праве на звание монограммы можно спорить, — это когда литеры, хотя в известном смысле и самостоятельные, начертаны непрерывно или с возможностью поворачивать монограмму без потери узнаваемости. Иногда удаётся придумать монограмму, в которой одна литера составляет часть другой и при том линия остаётся непрерывной, и ухищрение это придаёт рисунку занимательности; но всякая фигура, выведенная единым росчерком, могла бы этимологически притязать на имя монограммы, — даже если бы одну из составляющих её литер можно было изъять, оставив прочие в целости.
Оборотный рисунок, который можно перевернуть вверх ногами, и он прочтётся так же, — возможность еще более редкая.
Хотя литеры, из которых должно составить монограмму, художнику предписаны, у него обыкновенно есть некоторый выбор в начертании, какое он примет; и заданные ему литеры сами нередко определяют, какое начертание ему избрать. Естественно, он берёт тот алфавит, который даст ему нужные литеры в формах, пригодных для его цели.
Всего пригоднее формы литер сравнительно простые, но не слишком жёстко закреплённые. Литеры с вензелями, — как поздние немецкие прописные, — не сулят ничего доброго: они и без того довольно запутаны и уж слишком причудливы, чтобы с ними играть далее.
Г-н Барклей, из книги которого я, с дозволения г-на Х. Соуна, заимствовал несколько прекрасных образцов рисунка, приходит к заключению, что одни лишь ранние готические литеры, изобилующие кривыми линиями, поддаются монограммному употреблению, прямые же линии римского начертания — антиквы — делают её для того непригодною. Совершенно верно, что ломбардские маюскулы, например, необычайно к тому податливы, — тем более что очертания их закреплены не столь определённо, как у антиквы, и вольность с ними менее оскорбительна; но хотя в форме антиквы есть нечто окончательное и линии её прямы и непреклонны — сам Гольбейн не всегда умел согнуть её по своей надобности, — она отнюдь не всегда неподатлива, и когда она всё же уступает желаемому сочетанию, получившаяся монограмма обладает своего рода достоинством, ей одной свойственным. Великое удобство — иметь на выбор две или несколько форм одной и той же литеры. Округлая форма может дать возможности, каких не даёт угловатая, и наоборот. Между прочим, дело не всегда в том, антиква это или готика, как то видно из помещённой напротив таблицы. Простор для выбора есть и в пределах антиквы, и в пределах готики.
Совершенная симметрия для удовлетворительного рисунка не необходима, но в нём должно быть чувство равновесия; и в погоне за ним рисовальщик впадает в искушение не только своевольничать с очертаниями литер, но и ставить их не в должном порядке. Лучше, чтобы естественная последовательность литер была видна в монограмме сразу; но во всяком случае она не должна нарушаться столь вопиющим образом, чтобы принуждать читать их неверно. То же и о значимости литер: их относительную важность надлежит соблюдать. В случае инициалов может быть желательно настоять либо на личном имени, либо на фамилии, либо произнести оба равно, либо низвести до незначительности, обыкновенно опускаемое.
Лишь по достаточной причине литеры монограммы должны сильно разниться в величине. Им нет нужды быть все одного размера, но не должно быть и видимости различия в масштабе. Это тем более важно там, где часть одной литеры сама по себе образует другую, законченную литеру. Литера P, разумеется, заключена в B или R, F — в E, но ни в том, ни в другом случае одна литера не сойдёт за монограмму из двух.
Вензель — переплетённые, но не слитые литеры, из коих каждая остаётся самостоятельной, а потому, по мысли автора, монограммою не является.
Лишь в случае монограммы, украшающей предмет, который равно может быть увиден как с одной стороны, так и с другой, простительно ставить их под разными углами просмотра.
Числу литер, какие можно соединить в удовлетворительной монограмме, положен предел явный и скоро достигаемый. Лишь зная наперёд, что они там есть, можно прочесть в фигуре, служащей концовкою этой главы, литеры ELIZABETH R.
Дабы наглядно пояснить иные из разобранных выше положений, я взял литеры слова THE и составил из них монограммы. Видно, что они поддаются разнообразным сочетаниям, из коих одни читаются в порядке слова, другие же нет, — хотя эти последние на деле и были написаны в должном порядке. В большинстве T получает подобающее ей первенство; изредка это прописная, за которою следуют минускулы. Те из них, что читаются в порядке T E H, постольку неудовлетворительны. В двух случаях литеры разбираются вполне лишь благодаря слегка причудливой обработке одного из окончаний литеры E. Того рода равновесие, какое наблюдается в монограммах на изображении выше, и есть то, к чему следует стремиться в сочинении монограмм. Из минускульных вариантов A читается только если принять H, выпадающую из общего начертания; B — вовсе не монограмма; а C читается E T H.
Положим, что литеры T H E означают инициалы человеческого имени; тогда желательно было бы придать вес литере E из фамилии, а H, как всего лишь второе личное имя или псевдоним, могла бы, пожалуй, занять в рисунке место совсем заднее. Суть в том, чтобы литеры удерживали, сколь возможно ближе, своё действительное значение.
Ещё одно условие, входящее в построение монограммы, — это пространство, которое ей предстоит заполнить, или, за неимением такового, то очертание, какое она сама даст. Заданное к заполнению пространство может исключить сочетание, в ином случае возможное. Заданное расположение литер может создать форму круглую, стоячую, приземистую или неправильную, — смотря по обстоятельствам.
Картуш или иное очертание, заключающее в себе монограмму, может помочь связать сочинение воедино; но частью монограммы оно не является. Монограмма, если она хорошо задумана, должна стоять сама по себе. Прибегать за помощью к раме — значит, в известной мере, признать себя побеждённым; но если рама дана изначально, то вы вправе опереться на её линии: она и есть одно из условий, коим вам приходится подчиняться.
Другое признание слабости — прибегнуть, сочиняя монограмму как таковую (а не как орнаментальную фигуру для какой-либо особой украшательной цели), к сверхпричудливой обработке форм литеры; и ещё более жалкое — ввести самостоятельный орнамент. Поводов ко всем этим уловкам было бы меньше, не будь мы одержимы бесом симметрии. Мы забываем, что существенна не равносторонность, а равновесие; и что в характере есть очарование, всё возмещающее.
Этим не сказано, что не может быть доброй причины для фигур, в которые ради символической или иной достаточной цели включена эмблема. Оправдание тем полнее, когда символика (как в случае лучей на илл. 102, которые скрепляют трафаретную пластину) исполняет и некоторое практическое назначение.
Составные части монограммы должны быть связны, последовательны и вполне явственно принадлежать тем литерам, которые они сообща представляют; но рисовальщику нечего совеститься, далеко отступая от обычной пропорции и симметрии, наблюдаемых в отдельных литерах. Забота теперь о стройности монограммы, а не отдельных литер, из коих она сложена. Литеры могут быть собственного изобретения художника; он не связан никаким алфавитом; но все они должны быть одного почерка.
Несообразное соединение антиквы с готикою, цветистого с простым, нестерпимо в той мере, в какой резко выражено различие начертаний. И, кроме необычного случая монограммы, рассчитанной быть видимою со всех сторон, литеры должны иметь один и тот же наклон — прямой или косой. Перекрещённые литеры редко выходят хорошо.
Устанавливать законом, какую именно меру вольности рисовальщик вправе взять с алфавитом, было бы тщетно; отчасти он должен руководиться обстоятельствами каждого данного случая; в остальном же обязан повиновением одному своему художественному чутью. Обычный случай рисовальщика, более озабоченного тем, чтобы скрыть линии своей монограммы под росчерками, нежели тем, чтобы направить их путём красоты, — безнадёжен. Изысканно-орнаментальные литеры немедля возбуждают подозрение в состоятельности рисовальщика. Напротив, в простом, прямом письме есть та отменность и тот характер, которые вознаграждают за некоторый недостаток очевидного изящества.
Мало того, чтобы все литеры были налицо: их должно быть возможно разобрать. Сочинялись доныне монограммы, во всех отношениях достойные восхищения, — кроме того лишь, что прочесть их можно ожидать не более, чем разгадать одну из тех безупречных загадок, составленных с обдуманным намерением, чтобы отгадать их было никак невозможно.
Бывают случаи, когда цель монограммы — сокрытие, когда задача в том, чтобы изобрести знак, ничего не говорящий тем, у кого нет ключа к его смыслу. В обыкновенном же порядке смысл предназначен быть распутанным всяким, кто даст себе труд о нём подумать. С первого взгляда монограмма должна составлять хороший узор; при дальнейшем рассмотрении — быть читаемой и трудной для чтения лишь настолько, насколько ей положено быть загадочной.
Перевод эссе Льюиса Формана Дэя, выполнен с оригинального издания 1902 года.
